Главная » tales told in november » железнодорожной воды

железнодорожной воды

Считалось, что Заяц боится эскалатора.
Потому что каждый раз, когда они проходили турникет, Заяц начинала загребать ногами, прилипать к полу, оттягивая руку… «Лена, идём», — говорила мама, а папа говорил: «Заяц, хорош уже», — или просто брал её за плечо и вёл. Но никакого эскалатора Заяц, разумеется, не боялась, просто ей хотелось подловить метрошных.

Метрошных она видела много раз, всегда на платформе, ближе к туннелю: они были как один свинцово-бледные, сутуловатые, хрупкие и хрящеватые на вид, как ростки на картошке, которые бабушка обламывала каждую неделю, доставая сумку с картошкой из шкафчика под окном, медлительные, но вместе с тем какие-то устойчивые ― толпа обтекала их, задевая плечами и сумками, но не сдвигала с места. Одеты они чаще всего были в поношенное чёрное и тёмно-серое, неуловимо единообразное, как форма, у них были бесцветные жидкие волосы, впалые щёки и почему-то широко торчащие уши, почти прозрачные, бескровно-белёсые. Эти уши мерещились Заяц в пыльных плафонах подземных светильников, в завитках лепнины, и снились потом, отчего Заяц просыпалась рывком, с песком в горле, и брела в ванную пить из-под крана, что, конечно же, не разрешалось. В зеркало она старалась при этом не смотреть, потому что до визга, узлом лежавшего в животе, ждала, когда в глухой темноте коридора, в том его куске, что виден в зеркале над раковиной, сложится лопоухая мутная тень. Метрошные, знала Заяц, могут выйти сюда, если… Здесь она начинала мотать головой и бежала в постель, зажимая ладошкой рот, чтобы не завизжать, и нос, чтобы не чуять их запах ― сладковатый, технический, не по-хорошему тёплый, так начинало пахнуть в метро, когда кто-то из них появлялся на платформе.

Дверь в стене возле эскалатора, дверь, на которой не было ни надписи «Не входить!», ни знакомой электрической молнии, ни других обозначений, конечно, была входом к ним. И каждый раз, пройдя турникет, Заяц начинала тянуть время, надеясь, что дверь откроется, и за ней мелькнёт настоящий мир метрошных. Заяц представляла его то похожим на фабрику из кино ― с большими непонятными машинами, колёсами и лентами конвейеров, то в виде длинной кухни, вроде той, что была у бабушки на старой квартире, где стояли в ряд шесть плит, только по стенам шли пучки проводов, как за окном вагона в темноте. Однажды, когда Заяц болела гриппом, он вдруг привиделся ей многоэтажным железным и резиновым муравейником, в глубине которого жили ещё другие метрошные, но это было всего один раз, и это было слишком страшно, чтобы об этом думать.

Увы, дверь так ни разу и не открылась.

Было совершенно понятно, что узнать о метрошных всё можно, если останешься в метро на ночь, Заяц точно знала, что это должно быть после одного часа ночи ― об этом, в конце концов, писали над всеми переходами, ― но придумать, как оказаться ночью в метро одной, было ещё сложнее, чем вообразить себе этот один час ночи, время, которое существует только для взрослых.

***

― Успеваем, ― Виталик сунул в карман телефон и дёрнул её за руку, ― успеваем, Ленка, не спи!..

Легко сказать, «не спи».
Собственно, она и не спала сегодня: легла в половине пятого, добив текст, в шесть двадцать поднялась, залила в себя кофе, с тех пор было ещё чашек пять, но в голове всё равно клубился колючий кисель, и куда-то выпадали слова ― ей всё хотелось уйти в туалет и перед зеркалом ощупать голову, отыскать выпиленные будильником дырки, она их очень хорошо видела, аккуратные, как от лобзика, с буквенным ломом по краям. Хорошо бы придумали такую замазку для головы, или лучше затычки, вынимать, когда мигрень, чтобы пар выходил, как из скороварки.

Она проснулась от того, что кто-то погасил свет.

То есть, никто его не гасил, качалась в жёлобе потолка люстра, но перед Ленкой стоял невысокий человек в чёрной то ли шинели, то ли просто пальто, похожем на шинель, и свет не лез под веки.

― Девушка, вам плохо?

Голос у него был какой-то тускло-серый, лицо тоже. На шее намотан шарф, похожий на бабушкин платок из козьего пуха, дизайнерские дырки, неровный край.

Ленка открыла рот, поблагодарить и сказать, что с ней всё в порядке, просто задремала, и поняла, что в глотке у неё песок, язык ссохся, губы шуршат и цепляются друг за друга. Она закашлялась и помотала головой.

― Попить?..

В руке у него была алюминиевая кружка, ― Ленка удивилась, что знает такое слово, алюминиевая, ― немного помятая, но чистая, налитая где-то на треть водой. Ленка взяла кружку, понимая, что пить из неё ни в коем случае нельзя, что нормальные не пьют из чужой посуды, не берут ничего у незнакомых людей, сунула нос в кружку, вдохнула смесь резины, железа, вара, озона и карамелек «Гусиные лапки», и сделала глоток.

Сперва она поняла, что это самое вкусное, что ей случалось пить. Потом унялось колотьё и дребезжание в голове, омылись изнутри и раскрылись глаза, и Ленка помимо себя выговорила:

― Вы ― метрошный?..

Разумеется, как она могла не узнать эти бледные глаза, эти перламутровые на просвет уши, эту тонкую растительную цепкость, сутулость и склонённую шею, а главное ― этот запах, запах жилья, подземелья и механизмов. Ленка попыталась испугаться и не смогла.

― Сама ты метрошная, ― ответил метрошный, забирая у неё кружку и протягивая руку.

Всё, сказал кто-то у Ленки в голове, теперь ты тоже одна из них, сейчас он откроет тебе ту дверь в стене, и ты будешь тут жить. Эта перспектива внезапно показалась необычайно разумной и притягательной: в конце концов, ничего зловещего в метрошных, даже тех, из детства, не было ― как не было ничего особо загадочного в одном часе ночи, в чём Ленка с некоторым разочарованием убедилась уже лет пятнадцать назад.
Она взяла метрошного за руку, встала со скамейки, прикидывая, нужен ли ей теперь рюкзак, решила, что пока нужен, и сказала:

― Я готова.

Пока они поднимались по остановленному эскалатору, Ленка вспоминала отражение коридора в зеркале над раковиной и думала, можно ли спрашивать о том, как метрошные выходят наружу?.. может быть, новичкам это знать не положено?.. или это вообще не всем разрешается, а только, например, главным. И есть ли у них главные? И чем они тут занимаются, и чем это так пахнет?.. И почему?.. Тут они неожиданно пришли, дверь в стене была слева, и Ленка выпалила, не успев придумать, как спросить:

― А наружу вы как выходите?
― Через дверь, где написано «Выход», ― усталым голосом произнёс метрошный, отпустил Ленкину руку и, взяв за плечо, развернул Ленку к выходу.

Когда она обернулась, его уже не было.

***

Ленка по-прежнему ежедневно выходит наружу через дверь, на которой написано «Выход», ― утром, когда едет на работу, и вечером, возвращаясь домой. Иногда она встречает на платформе метрошных, украдкой улыбается им и вспоминает вкус воды из алюминиевой кружки. Правда, того метрошного, в дырчатом шарфе, она больше не видела, но не теряет надежды.

А уши… ну что, уши?
Можно причесаться так, чтобы не очень бросалось в глаза, а зимой и вовсе не видно под шапкой.

 

©Екатерина Ракитина, 2013.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s