Причуды мелких куньих

В первой части «Генриха IV», в третьей сцене второго действия, Генри Перси по прозвищу Хотспер — Кетчер прозвище переводит, у него Перси-младший зовётся Генри Горячка, и не просто так — доводит жену свою, леди Кэтрин, до белого каления, отказываясь отвечать на вопросы. Пара они достойная, поэтому дама срывается по-шекспировски, с размахом.

В уже упомянутом переводе Кетчера (1862) это звучит так:
Ты сумасбродная обезьяна! И ласка не так причудлива, как ты.

У Каншина (1893) вместо ласки появляется, извольте, лúсица:
О, голова безумная мартышки,
У лисицы причуд едва ли столько,
Как у тебя…

Читать далее

Реклама

Об одной песенке Бедного Тома

В конце четвёртой сцены третьего действия «Короля Лира» Эдгар, который в этой части трагедии прикидывается безумным Бедным Томом, — хотя у Шекспира с этим «прикидывается» сложно, прикидываться-то они прикидываются, но уж больно граница зыбка, — ни к селу ни к городу напевает обрывок, судя по всему, какой-то старой баллады:
Child Rowland to the dark tower came;
His word was still
Fie, foh, and fum!
I smell the blood of a British man.

В наших переводах тут, как всегда, великое разнообразие.
Дружинин в 1856 году выбрасывает и Роланда, и тёмную башню, у него Эдгар просто восклицает, как Баба Яга:
Фу-фу-фу! Пахнет британской кровью.

Юрьев в 1882 переводит почти калькой — оцените это «Раулэнд»! — и снабжает фрагмент примечанием:
Лишь к сумрачной башне подъехал Раулэнд,
Как слово замолкло его: фи, фо, фум!
Здесь, чувствую, пахнет британскою кровью!
(По замечанию Райтсона, эти три стиха, не срифмованные в подлиннике, взяты из двух старинных баллад. Первый стих взят из перевода испанской баллады, а два последние из старинной английской баллады: «Jack and the Giants»).

Запоминайте этих великанов, мы к ним ещё вернёмся.
Читать далее

О страхе Ромео

«Я нынче видел сон», — говорит Ромео в конце четвёртой сцены первого действия. «Я тоже, — с готовностью откликается ёрник Меркуцио. — О том, что часто лгут, кто видит сны». После чего произносит хрестоматийный монолог про королеву фей Мэб, при всей хрестоматийности восхитительный совершенно: танцующий, стремительный, сводящий весь мир сновидцев в пародийное зерцало, где каждой твари по дочери дьявола, т.е., пороку, в супруги, только не в картонных плоскостях христианской назидательной традиции, но в живом, грустном и насмешливом мироописательстве позднего Ренессанса, уже бродящего тёмным маньеристическим соком, от здорового низового юмора до самой летучей метафизики:

True, I talk of dreams,
Which are the children of an idle brain,
Begot of nothing but vain fantasy,
Which is as thin of substance as the air
And more inconstant than the wind —

материи невещественной, как воздух.

Читать далее

Нет — так; безделицу

Уже решившись отравить Моцарта, завистник Сальери вдруг да выслушивает в особой комнате в трактире «Золотого льва» признание праздного гуляки в необъяснимом страхе, в тревоге, в чём-то странном и смутном, как не до конца памятный ночной кошмар.
Вы никогда не задумывались, отчего Сальери, выжженный дотла любовью к музыке, — невзаимной, увы, — берётся успокаивать Моцарта?.. ведь не для того же, чтобы жертва не дёргалась, правда? Есть здесь что-то настолько парадоксальное и вместе с тем безусловное, что бывает ещё только у Шекспира.

Синьор Антонио с ядом наготове отчего-то тянет с ласковым смешком взрослого, говорящего с напуганным ребёнком (все знают, но освежу):

И, полно! что за страх ребячий?
Рассей пустую думу. Бомарше
Говаривал мне: «Слушай, брат Сальери,
Как мысли чёрные к тебе придут,
Откупори шампанского бутылку
Иль перечти «Женитьбу Фигаро».

Читать далее

Зачем рвать кошку на сцене?

Во второй сцене первого акта «Сна в летнюю ночь» Основа — он же Моток, он же Мотовило, он же Клуб… в общем, Bottom — говорит, что любовника, конечно, сыграет так, что весь зал будет рыдать, но тираны-то у него получаются гораздее!..

У Кетчера в переводе 1879 года — здесь ткача, кстати, зовут Клубом — это звучит так:
Главным однако ж образом силён я в тиранах; редкостно сыграл бы я Еракла, или роль раздирающую, всё разгромляющую.

Читать далее

Мерзкая плоть и Vile Bodies

Роман Ивлина Во, в русском переводе называющийся «Мерзкая плоть», в оригинале, как известно, носит заглавие «Vile Bodies», которое возводят к латинскому Fiat experimentum in corpore vili — Да будет опыт произведён на ничтожном теле (имеется в виду труп или подопытное животное). Это традиционный медицинский девиз, расхожая фраза, в английской литературе встречается часто.

У Босуэлла в «Жизни доктора Джонсона», например:
He was much pleased with the following repartee. ‘Fiat experimentum in corpore vili’, said a physician to his colleague in speaking of a poor man that understood Latin and who was brought into an hospital. ‘Corpus non tarn vile est’, says the patient, ‘pro quo Christus ipse non dedignatus est mori’. — Ему очень пришлась по нраву следующая острота. «Fiat experimentum in corpore vili», — сказал врач коллеге, обсуждая с ним понимавшего латынь бедняка, которого привезли в больницу. «Corpus non tarn vile est, — говорит пациент, — pro quo Christus ipse non dedignatus est mori (Не такое уж ничтожное это тело, раз сам Христос не счёл зазорным за него умереть)».

У Де Куинси в «Признаниях»:
Fiat experimentum in corpore vili is a just rule where there is any reasonable presumption of benefit to arise on a large scale. What the benefit may be will admit of a doubt, but there can be none as to the value of the body; for a more worthless body than his own the author is free to confess cannot be. — Fiat experimentum in corpore vili — в справедливости этого правила содержится предельная попытка хоть как-нибудь разумно обосновать выгоду такого положения; признаем всё же
сию выгоду сомнительной и ценности телу не прибавляющей, автор волен признать — более никчемного тела, нежели его собственное, быть не может (пер. С. Панова и Н. Шептулина).

У Кэррола, наконец, в «Сильви и Бруно»:
`Well, it’ll be a kind of experiment,’ he said. `Fiat experimentum in corpore vili!’ he added, with a graceful bow of mock politeness towards the unfortunate victim. — «Что ж, это будет некий эксперимент, — сказал он и добавил. — Fiat experimentum in corpore vili! — с изящным поклоном издевательской вежливости в сторону несчастной жертвы.

То есть, всё бы хорошо, но vile body — прямая цитата из Послания к филиппийцам апостола Павла в Библии короля Иакова: «Who shall change our vile body, that it may be fashioned like unto his glorious body» (3:21).

И вот тут начинается всегдашняя печаль, потому что в синодальном переводе опереться, как водится, не на что: «Который уничиженное тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его». Не называть же роман «Уничиженные тела», тем более, что не о том он.

Но есть же ещё церковно-славянский текст. И там искомое звучит так: «Иже преобразит тело смирения нашего, яко быти сему сообразну телу славы его».
Существуют неканонические варианты переводов, где тело «жалкое» или «слабое», но как замечательно, пусть и неточно, звучит — «Тела смирения нашего»!
Почти Шекспир.

О песне шута из «Двенадцатой ночи»

Во втором акте «Двенадцатой ночи», в третьей его сцене, один из любимых моих персонажей у Шекспира, шут Фесте, поёт для двух подгулявших рыцарей, сэра Тоби и сэра Эндрю, песню про любовь. Он их ещё спрашивает, спеть ли им про хорошую жизнь или про любовь, и сэр Эндрю заявляет, что хорошей жизни ему и даром не нать, но мы не о том.

Поёт Фесте в результате песню с отчётливым ренессансным и, в анамнезе, горацианским, посылом: живи сейчас, люби сейчас, carpe diem, срывайте, де, розы, пока можно.

O mistress mine, where are you roaming?
O, stay and hear; your true love’s coming,
That can sing both high and low:
Trip no further, pretty sweeting;
Journeys end in lovers meeting,
Every wise man’s son doth know.
What is love? ’tis not hereafter;
Present mirth hath present laughter;
What’s to come is still unsure:
In delay there lies no plenty;
Then come kiss me, sweet and twenty,
Youth’s a stuff will not endure.

Читать далее